На Сергия капусту рубят Капустки В.И.Даль Месяцеслов

Отец Сергий
Толстой, Лев Николаевич
                                             Впервые повесть опубликована в «Посмертных художественных произведениях Л. Н. Толстого»,                                                           под. ред. В. Г. Черткова, М. 1911, т. II.

IV

На масленице шестого года жизни Сергия в затворе из соседнего города, после блинов с вином, собралась веселая компания богатых людей, мужчин и женщин, кататься на тройках. Компания состояла из двух адвокатов, одного богатого помещика, офицера и четырех женщин. Одна была жена офицера, другая помещика, третья была девица, сестра помещика, и четвертая была разводная жена, красавица, богачка и чудачка, удивлявшая и мутившая город своими выходками.

Погода была прекрасная, дорога — как пол. Проехали верст десять за городом, остановились, и началось совещание, куда ехать: назад или дальше.
— Да куда ведет эта дорога? — спросила Маковкина, разводная жена, красавица.
— В Тамбино, отсюда двенадцать верст, — сказал адвокат, ухаживавший за Маковкиной.
— Ну, а потом?
— А потом на Л. через монастырь.
— Там, где отец Сергий этот живет?
— Да.
— Касатский? Этот красавец пустынник?
— Да.
— Медам! Господа! Едемте к Касатскому. В Тамбине отдохнем, закусим.
— Но мы не поспеем ночевать домой.
— Ничего, ночуем у Касатского. — Положим, там есть гостиница монастырская, и очень хорошо. Я был, когда защищал Махина.
— Нет, я у Касатского буду ночевать.
— Ну, уж это даже с вашим всемогуществом невозможно.
— Невозможно? Пари.
— Идет. Если вы ночуете у него, то я что хотите.
— А discretion.
— А вы тоже!
— Ну да. Едемте.

Ямщикам поднесли вина. Сами достали ящик с пирожками, вином, конфетами. Дамы закутались в белые собачьи шубы. Ямщики поспорили, кому ехать передом, и один, молодой, повернувшись ухарски боком, повел длинным кнутовищем, крикнул, — и залились колокольчики, и завизжали полозья.

Сани чуть подрагивали и покачивались, пристяжная ровно и весело скакала с своим круто подвязанным хвостом над наборной шлеей, ровная, масленая дорога быстро убегала назад, ямщик ухарски пошевеливал вожжами, адвокат, офицер, сидя напротив, что-то врали с соседкой Маковкиной, а она сама, завернувшись туго в шубу, сидела неподвижно и думала: «Все одно и то же, и все гадкое: красные, глянцевитые лица с запахом вина и табаку, те же речи, те же мысли, и все вертится около самой гадости. И все они довольны и уверены, что так надо, и могут так продолжать жить до смерти. Я не могу. Мне скучно. Мне нужно что-нибудь такое, что бы все это расстроило, перевернуло. Ну, хоть бы как те, в Саратове, кажется, поехали и замерзли. Ну, что бы наши сделали? Как бы вели себя? Да, наверное, подло. Каждый бы за себя. Да и я тоже подло вела бы себя. Но я, по крайней мере, хороша. Они-то знают это. Ну, а этот монах? Неужели он этого уже не понимает? Неправда. Это одно они понимают. Как осенью с этим кадетом. И какой он дурак был…»

— Иван Николаич! — сказала она.
— Что прикажете?
— Да ему сколько лет?
— Кому?
— Да Касатскому.
— Кажется, лет за сорок.
— И что же, он принимает всех?
— Всех, но не всегда.
— Закройте мне ноги. Не так. Какой вы неловкий! Ну, еще, еще, вот так. А ног моих жать не нужно.

Так они доехали до леса, где стояла келья.
Она вышла и велела им уехать. Они отговаривали ее, но она рассердилась и велела уезжать. Тогда сани уехали, а она, в своей белой собачьей шубе, пошла по дорожке. Адвокат слез и остался смотреть.