Болезнь не по лесу ходит, а по людям. В.И.Даль Здоровье - хворь

Русская Народно – бытовая медицина
По материалам Этнографического бюро князя В.Н.Тенишева
С.-Петербург Типография А. С. Суворина Эртелев переулок, Д.13

1903

XII    Сумасшедшие и кликуши

Рассказ

Помещаемый здесь рассказ, иллюстрирует типическую картину положения помешанных в деревне, взгляды на них деревенского населения и их печальную конечную судьбу.

— Ну, что же, Аграфена, хотела ты рассказать мне про Аксинью Алферову?
— Да что про нее рассказывать? Жила себе, жила, а там и удавилась, и черт с ей, туды, к ему, ей и дорога.
— Вот как! Да разве она виновата, что сошла с ума и на себя руки наложила?
— Эх, матушка, стало быть, вы ничего не знаете, коли так говорите. Да нешто она с того удавилась, что с ума сошла?
— А то отчего же?
 — Рассказывать— дело-то ночное, должно, скоро двенадцатый час пойдет — не совсем годится, ну, да уж если вам хочется, пожалуй, и расскажу, только вы не сробейте потом к двору идтить. 

Годов десять тому назад, стояла вот тут, налево от нашей хаты, избенка и жили в ней Алферовы, старик, Тимофей Федорович, по прозванью Ткач, старуха Ткача и две дочери, младшая Марья, а старшая— самая Аксинья-то и была. 

Жили они бедно, пребедно, не токмо што лошаденки, али коровенки, овченки у них не было, и жили они тем, что дочери на поденщину, на барский двор ходили, а старик с сумочкой бродил. 

Вот, раз как -то, зимою это было, пошел он побираться на Вишневец, побрел назад, осклизнулся на льду, упал и так разбился, што до самых, до вечерен пролежал на речке, покедова чей-то мужик его не подобрал и до двора не доставил. 

Всю эту ночь ён промаялся, а к утру стал кончаться. 

Аксинья около его стоит, да и говорит: 
— Тятечка, што же ты молитву-то не всю рассказал — это, значить, не все колдовство свое он ей открыл — одно слово сказал, а двоих нет. 

Ен приподнялся, хотел. што-то говорить, да не смог, захрипел, повалился опять на лавку, стал метаться туды и сюды, а все душа с телом расстаться не может. 

Уж догадался кто-то, доску из потолка вынули, ну, тут ён скоро и кончился. Вот, тут и пошли дела. 

Похоронили отца, а Аксютка-то, чисто, сама не своя сделалась. Все говорили, что она в уме помешалась, а мы-то знаем, што ее тоска забирает, што не все ён, колдунишша-то, ей отдал. 

Вот раз, ухватила Аксинья отца-покойника сумку и ушла со двора. Мы думали, побираться пошла. День прошел, два, три— ее все нет. 

На четвертый день уж мы спать полегли, слышу я, стучится кто-то в окно, встала, глянула,— а ночь месячная была, видная,— да так и обмерла со страху: стоить у окна Аксинья, вся, как есть, мокрая, и уж чего-чего нет у ей в подоле: и раки, и лягушки, и трава какая-то водяная, и уж какой-какой только нечисти не напутлялось на нее.

—  Ну, так что же тут страшного-то?
— Э-эх, — видно што никаких делов этих вы не знаете — да, ведь, это она к «ему» в пролубку лазила и не утопла, ведь, проклятая: вишь, заскучала, што от отца всего не узнала, так вот сама к ему под лед и лазила. 

Взбудила я помаленьку мужика своего, рассказала ему, в чем дело, — ён палку узял, а я— иконочку, родительское благословение, и пошли мы с им вон из хаты, поглядеть, што будет. 

Только мы к углу подходим, женщина, вся в белом, метнулась было к нам, да, верно, благословение то мое помешало — назад, да и пропала за углом. 

Только, ента, пропала, откель не возьмись Аксинья вывернулась, зубищами ляскает, глянула на нас и говорит: 
— Графенушка, пусти меня заночевать, я дюже замерзла. 

А я говорю: 
— Зачем ты ко мне пойдешь? ведь твоя хата, вон, рядом.

А она, как захохочет, да как пустилась бежать вниз, туда, к речке, да причитать: 
— Марья, Марья! — это она энтого то, дружка то своего звала».
— Какого дружка?
 — Да, энтого, речного то — и какие вы непонятные, — ну, ведь, это ен женщиной то белой обернулся, да за углом ее поджидал...

Она, Аксюха то, это, к речке взарилась, а нас с мужиком такая робость взяла, што через большую силу двери в хату свою нашли: на крюк затворились, веревкой двери завязали, самим сна нетути, а под окнами, до самого до разевету, и стук, и кошки мяукают, и собаки воют, и чего, чего только не было! 

Ну, ладно, скучала она, скучала и ни днем, ни ночью покоя никому от нея не было по деревне: то куры ночью кричать зачнут, то собаки завоют, а это все она с приятелями своими разделывала дела. 

Вот, раз как-то, на самое на Благовещенье это было, иду я к обедне и прохожу мимо Ткачева двора — стоит в сенцах, на самом пороге, Аксинья, в новом сарахване синем, рубаха белая, миткалевая, и новым платком ситцевым накрылась. 

А допреж того она всегда, бывало, ходить, как помело, черная. Я ишшо и подивилась и успрашиваю ее: 
— Куда кто ты так собралась, али к обедне поедешь? — пришла я от обедни, только обедать сбиралась, бежит Алферова Марья и кричит: 
— Карауль, карауль, беда у нас, Аксиньи удавилась! 

Сбежался народушко, глядим, а она в чулане, на перемете висит и уже закоченела вся. И не иначе, как помогали ей «те-то»: до перемета боле трех аршин будет, а она прямо с полу веревку через его перекинула и повесилась: не иначе, значить, как «те-то», прости Ты меня Господи, ее подтягивали. 

Пришел староста, сотский, отец Миколай, присоветовали ее поскорее из петли вынуть и на улицу вынести: потому, говорить, она ишшо отдышет. 

Сперва ее за ихним, за Алферовым двором, на лавке положили, а потом кто-то придумал в земле, на бугорочке, яму вырыть и туды ея стоймя зарыть, только голову однаю оставить, потому так, сказывают в сырой земле она скорее отживет. 

К яме ентой староста приставил карауль, покедова становой приедет. Приехал становой, кончилось расследствие, и Аксютку похоронили».
— Ну, и что же, ничего потом не представлялось на том месте, где она была зарыта?
— Нет, Бог даль, ничего не было, только на двадцатый день да ишшо, как шесть недель ей вышло, все ктой-то по ночам, под окнами голосил, уж так голосил, ажно живот со страсти замирал».